«Я думаю, что в словах этой книги измерена и объята вся жизнь человеческая, все состояния души, все движения мысли, так что в человеке нельзя найти ничего более» (св. Афанасий Великий, нач. IV в.).

Невозможно не согласиться со словами св. Афанасиия Великого, даже если бы мы знали Псалтирь только по цитатам в произведениях Древней Руси: «Слове о Законе и Благодати», житии святых Бориса и Глеба, «Поучении» Владимира Мономаха и многих, многих других. И именно традиция переложения Псалтири стала связующим звеном между уходящими в прошлое традициями древнерусской книжности и становящейся литературой Нового времени.

В 1743 г. три виднейших теоретика нового российского стихосложения — силлабо-тонического и нового художественного метода — классицизма — затеяли необычное состязание. Предстояло определить, какой из стихотворных размеров, ямб или хорей, лучше подходит для выражения высокой тематики. Инициатором состязания (как это доказывает в своей монографии Л.Ф. Луцевич ) был В.К. Тредиаковский, он же предложил своим оппонентам А.П. Cумарокову и М.В. Ломоносову для решения спора написать духовную оду — переложить стихами, кто какими сочтет нужным, 143-й псалом. Сумароков отстаивал хорей, Ломоносов — ямб, Тредиаковский же не отдавал предпочтение ни одному из них, но полагал, что эстетическая целостность стихотворения больше зависит от тематики. Он также написал свою оду хореем. Все три произведения были изданы под одной обложкой без указания имен авторов, с тем, чтобы читатели могли беспристрастно и компетентно выбрать победителя. Стихам предпосылался первоисточник: 143 псалом на церковнославянском языке. В теоретическом споре победа осталась за Тредиаковским, но художественно более совершенной современники признали оду Ломоносова.

Урок, заданный Тредиаковским себе и двум своим собратьям по перу, не оказался невостребованным, прежде всего для него самого: «Что более в Псалтирь начал я вникать (по случаю CXLIII псалма, прежде всех других и особенного преложенного при некоем любопрении), то сильняе отчасу стал быть поражаем великолепием ее слова, и чувствовать величие изображаемых всюду в ней вещей. <:> Итак, пламень, горящий к псалмам во внутренности моей, почел я за некоторое тайное мне побуждение к сему переложения делу, а почетши так, и преложил, при Божием поспешествовании, все псалмы лирическим стихом:».

Философствующий, деятельный и блистательный XVIII век осознал, пленился и провозгласил идею человека-гражданина, идею служения и ответственности за судьбу Отечества всех его сынов, начиная от монарха и кончая последним солдатиком. Один из таких «служивых» людей, душу свою отдававший за други своя на всяком поприще, на котором ему доводилось пребывать, Гавриил Романович Державин, актуализировал в традиции творческого восприятия псалмов тему, по сути своей, перекидывающую мостик от времен протопопа Аввакума к поэтам-декабристам. В 1787 году он написал свое произведение «Ода. Извлечение из псалма 81», позже названное им «Властителям и судиям».

1. Восстал Всевышний Бог, да судит
Земных богов во сонме их;
Доколе, рек, доколь вам будет
Щадить неправедных и злых?

2. Ваш долг есть: сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.

3. Ваш долг: спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров,
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков.

4. Не внемлют! видят — и не знают!
Покрыты мздою очеса:
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса.

5. Цари! Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья,
Но вы, как я подобно, страстны
И так же смертны, как и я.

6. И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний раб умрет!

7. Воскресни, Боже! Боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых
И будь един царем земли!

1. Бог стал в сонме богов;
среди богов произнес суд:

2. доколе будете вы судить неправедно
и оказывать лицеприятие нечестивым?

3. Давайте суд бедному и сироте;
угнетенному и нищему оказывайте справедливость;

4. избавляйте бедного и нищего;
исторгайте его из руки нечестивых.

5. Не знают, не разумеют, во тьме ходят;
все основания земли колеблются.

6. Я сказал: вы — боги,
и сыны Всевышнего — все вы;

7. но вы умрете, как человеки,
и падете, как всякий из князей.

8. Восстань, Боже, суди землю,
ибо Ты наследуешь все народы.

Приведем также и церковное толкование интересующего нас псалма архиепископом Иринеем: «Сей псалом содержит увещание к судиям, дабы праведно судили. Но чтоб увещание могло иметь больше силы, вводится сам Бог, высочайший Судия, претящий казнию низшим судиям, ежели они неправедно судить будут» . Главная идея псалма и была воплощена Державиным в оде.

Наш анализ стихотворения начнем с чисто формального наблюдения. Следуя традиции, заложенной еще Ломоносовым, Державин перекладывает каждый стих псалма отдельным четверостишием правильным четырехстопным ямбом, нигде не отступая от высокого стиля. В качестве комментария к нашим наблюдениям хочется упомянуть об одном из эпизодов биографии поэта: «Ода «На взятие Измаила» принесла Державину новый огромный успех. Екатерина II пожаловала ему табакерку, осыпанную бриллиантами, и сказала: «Я не знала по сие время, что труба ваша столь же громка, как и лира приятна». В старости Державин говорил, что лира стала ему тяжела и что пришла пора приняться за цевницу (свирель). Цевница более или менее соответствовала низкому стилю и жанру, лира — среднему, труба — высокому. Императрица выразила мысль о том, что Державин оказался замечательным поэтом не только в среднем стиле и средних жанрах (так она, значит, воспринимала оды-элегии и оды-сатиры, и была права), но и в высоком стиле и высоких жанрах торжественной и, возможно, философской оды».

Но посмотрим, как автор осмысливает идею оригинала. Смысловая емкость псалмов так потрясающе велика, что никакому поэтическому языку Нового времени она не под силу. И первая же державинская строфа убеждает нас в этом. Традиция уподобления правителей и сильных мира сего богам («Бог ста в сонме богов») родилась, как мы имеем возможность убедиться, не с эпохой европейски просвещенных монархов, но язык Псалтири таков, что допускает пропуск в стихе и союза «как», и первого звена сравнения (по-русски мы бы сказали: «Бог стал среди властителей, подобных богам»). Поэтому для конкретизации адресата своего гневного обличения Державин добавляет прилагательное: «земные боги». По этой же причине он переменил название оды: уточнил, что метит не в царей (он не якобинец! ), а прежде всего в плохо исполняющих свои гражданские обязанности вельмож и судий. Итак, в этой оде он продолжает одну из самых своих любимых тем — ту же, что и в «Вельможе», «Праведном Судии», «Радости о правосудии». Поэт следует содержанию оригинала, но развивает эту тему как логически выверенную, аргументированную ораторскую речь. Поэтому он и объединяет два стиха в одном четверостишии, чтобы с первых строк прояснить тему оды, поэтому он и добавляет строки от себя во второй строфе, тем самым локализуя в пространстве и времени содержание упреков «земным богам»: в России, современной Державину, главной причиной злоупотреблений является нарушение законов и взяточничество.

Сравнивая текст псалма и четвертую строфу оды Державина, мы видим, что поэт предпочитает исторически конкретные обвинения, нежели указание на нравственно-духовное состояние души творящих неправду: мзда, то есть взятки, поборы, закрывает глаза властителям, и они, «имея уши не слышат, имея глаза не видят». Знаменательно, что в данном случае поэт, подобно всем христианам, прочитывает ветхозаветный текст через призму новозаветных истин.

Третью и четвертую строки четвертой строфы («Злодействы землю потрясают, неправда зыблет небеса») так и хочется признать вставкой Державина: настолько грандиозен и впечатляющ образ, здесь возникающий, — «державинский» образ. А между тем они следуют 5-му стиху псалма, в котором есть тот же гиперболизированный параллелизм происходящего в мире людей миру природы, который выявляет истину о том, что законы нравственности суть законы столь же непреложные, как и законы природы.

Следующую мысль Державин развивает в двух четверостишиях. Поэт противопоставляет то состояние, в котором призваны находиться властители, впрочем, как и вообще каждый человек («По Божию дару вы сыновья Всевышнего и ангелам подобны», — говорит толкователь псалма ), тому состоянию, в котором они находятся по своему свойству и склонностям («Яко прочии человеци есте, то есть, смертные и порокам порабощенные, и потому, якоже и вси, подобным образом падаете; но падение ваше тем опаснее, чем более то возвышение, на котором поставлены» ). Державин подчеркивает эту мысль псалма, трижды начав строку с уподобления («и вы подобно:»). Причем во втором сравнении он вновь добавляет аллюзию («И вы подобно так падете, как с древ увядший лист падет»), на сей раз — на текст Ветхого Завета, на псалом 1, тем самым еще более драматизируя осознание контраста между «призванием» и «состоянием» обличаемых: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей, но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет; и во всем, что он ни делает, успеет» (цитируются стихи 1–3). Поэтому так естественно звучит в следующем четверостишии обращение: «Боже правых», ибо это противопоставление («правый — лукавый», «ходящий прямым путем и кривым») было уже актуализировано в предыдущих строфах. И этой мольбой к Богу правых, к грядущему Спасителю людей и Победителю лукавого (дьявола) заканчивается одна из пламеннейших од Державина. Ода, которую так любил декламировать на литературных чтениях Ф.М. Достоевский.

Исследователи называют Державина одним из самых христианских писателей русской литературы. Надеемся, что и наших читателей не оставит равнодушными одно из самых поздних переложений псалмов Державина: ода «Покаяние» (подражание псалму 50).

Говоря о роли Псалтири в российской поэзии, нельзя пройти мимо этого краеугольного камня «синтетического текста русской литературы» (термин Л.Ф. Луцевич). Действительно, мало кто не декларировал, что «поэт в России больше, чем поэт». Но тогда кто он, с кем его можно сравнить? И многие без обиняков сравнивали с псалмопевцем Давидом. Пытаясь разобраться в этом вопросе, мы становимся невольными свидетелями живейшей дискуссии, которую ведет не одно поколение поэтов.

1. Господи, кто обитает в жилищи Твоем?
Или кто вселится во святую гору Твою?

2. Ходяй непорочен и делаяй правду,
глаголяй истину в сердце своем.

3. Иже не ульсти языком своим и
не сотвори искреннему своему зла,
и поношения не прият на ближния своя.

4. Уничижен есть пред ним лукавнуяй,
боящыя же ся Господа славит,
кленыйся искреннему своему и не отметаяся.

Кому, о Господи! доступны
Твои Сионски высоты?
Тому, чьи мысли неподкупны,
Чьи целомудренны мечты;
Кто дел своих ценою злата
Не взвешивал, не продавал,
Не ухищрялся против брата
И на врага не клеветал;
Но верой в Бога укреплялся,
Но сердцем чистым и живым
Ему со страхом поклонялся,
С любовью плакал перед Ним!
И свят, о Боже, твой избранник!
Мечом ли руку ополчит?
Велений Господа посланник,
Он исполина сокрушит!
В венце ли он — его народы
Возлюбят правду; весь и град
Взыграют радостью свободы,
И нивы златом закипят!
Возьмет ли арфу — дивной силой
Дух преисполнится его -
И, как орел ширококрылый,
Взлетит до неба Твоего!

3 сентября 1830 г.

Как видим, для Языкова поэт, подобно другим Божиим избранникам — воину-освободителю и царю — предстоит пред Самим Богом, если в жизни своей исполняет ряд условий. Если он неподкупен, целомудрен, не желает зла ближнему и даже своему врагу, но укрепляется верой в Бога и «служит Господу со страхом и радуется [пред Ним] с трепетом» (в данном случае Языков перефразирует в своем стихотворении 11-й стих 2-го псалма), тогда-то дух его преисполнится дивной силой вдохновения.

Когда с тобой сроднилось вдохновенье,
И сильно им твоя трепещет грудь,
И видишь ты свое предназначенье,
И знаешь свой благословенный путь;
Когда тебе на подвиг всё готово,
В чем на земле небесный явен дар,
Могучей мысли свет и жар
И огнедышащее слово, -

Иди ты в мир: да слышит он пророка,
Но в мире будь величествен и свят:
Не лобызай сахарных уст порока
И не проси и не бери наград.
Приветно ли сияет багряница ?
Ужасен ли венчанный произвол?
Невинен будь, как голубица,
Смел и отважен, как орел!

И стройные, и сладостные звуки
Поднимутся с гремящих струн твоих;
В тех звуках раб свои забудет муки,
И царь Саул заслушается их;
И жизнию торжественно-высокой
Ты процветешь — и будет век светло
Твое открытое чело
И зорко пламенное око!

Но если ты похвал и наслаждений
Исполнился желанием земным, -
Не собирай богатых приношений
На жертвенник пред Господом твоим:
Он на тебя немилосердно взглянет,
Не примет жертв лукавых; дым и гром
Размечут их — и жрец отпрянет,
Дрожащий страхом и стыдом!

1831 г.

Пламенный лирик и поэт в прозе Николай Васильевич Гоголь в письме к Языкову по поводу его стихотворения «Землетрясение» так писал о гражданском, жизненно важном служении поэта: «:Примененье к поэту, завершающее оду, таково, что его следует всякому из нас, каково бы ни было его поприще, применить к самому себе в эту тяжелую годину всемирного землетрясенья, когда все помутилось от страха за будущее» .

Вот эти строки из оды:

Так ты, поэт, в годину страха
И колебания земли
Носись душой превыше праха
И ликам ангельским внемли,
И приноси дрожащим людям
Молитвы с горней вышины,
Да в сердце примем их и будем
Мы нашей верой спасены.

«Разогни книгу Ветхого Завета, — читаем мы дальше у Гоголя, — ты найдешь там каждое из нынешних событий, ясней как день увидишь, в чем оно преступило пред Богом, и так очевидно изображен над нами совершившийся Страшный суд Божий, что встрепенется настоящее». «Гнева и любви! Гнева — противу того, что губит человека, любви — к бедной душе человека, которую губят со всех сторон и которую губит он сам. Найдешь слова, найдутся выраженья, огни, а не слова, излетят от тебя, как от древних пророков, если только, подобно им, сделаешь это дело родным и кровным своим делом, если только, подобно им, посыпав пеплом главу, раздравши ризы, рыданьем вымолишь себе у Бога на то силу и так возлюбишь спасенье земли своей, как возлюбили они спасенье богоизбранного своего народа».

Выпишем и еще одну цитату из этого же письма: «Воззови, в виде лирического сильного воззванья, к прекрасному, но дремлющему человеку <:> О, если б ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома «Мертвых душ»!» . Но реальность порой сильно контрастировала с провозглашаемым в поэтических манифестах. Не написан был третий том «Мертвых душ», и с уст Языкова слетали строки во славу Вакха и Эрота. И сам Александр Сергеевич Пушкин, автор «Пророка», писал в конце своей жизни:

Напрасно я бегу к Сионским высотам,
Грех алчный гонится за мною по пятам:
Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,
Голодный лев следит оленя бег пахучий.

(1836)

Сравните: «Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет. Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня, раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий» (21-й псалом, ст. 12-14). «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!» (псалом 41, ст. 2).

А поэт века XX Марина Цветаева признавалась: «Совести не хватает хвалить и молить Бога на том же языке, на котором мы же, веками, хвалили и молили — решительно все. Чтобы сейчас на прямую речь к Богу (молитву) отважиться, нужно либо не знать, что_ такое стихи, либо — забыть.»

Потеря доверия. <:>

Третье царство со своими законами, из которого мы так редко спасаемся в высшее (и так часто — в низшее!). <:> «Когда я при виде священника, монаха, даже сестры милосердия — неизменно — неодолимо! — опускаю глаза, я знаю, почему я их опускаю. Мой стыд при виде священника, монаха, даже сестры милосердия, мой стыд — вещ» ...

О, царь, скорбит душа твоя,
Томится и тоскует!
Я буду петь: пусть песнь моя
Твою печаль врачует.

Пусть звуков арфы золотой
Святое песнопенье
Утешит дух унылый твой
И облегчит мученье.

Их человек создать не мог,
Не от себя пою я:
Те песни мне внушает Бог,
Не петь их не могу я!

О, царь, ни звучный лязг мечей,
Ни юных дев лобзанья
Не заглушат тоски твоей
И жгучего страданья!

Но лишь души твоей больной
Святая песнь коснется, —
Мгновенно скорбь от песни той
Слезами изольется.

И вспрянет дух унылый твой,
О, царь, и торжествуя,
У ног твоих, властитель мой,
Пусть за тебя умру я!

Татой (близ Афин)
Сентябрь 1881

Подпись под ним состояла из двух букв: К.Р. Юный 23-летний поэт, пожелавший скрыть свое имя, так и остался в истории русской литературы почти анонимным, не названным, но узнаваемым по тихому и чистому своему лирическому голосу:

К.Р. — великий князь Константин Константинович Романов (1858-1915), племянник Александра II, президент Петербургской Академии Наук, близкий друг Чайковского и Фета, «один из зачинателей религиозного Ренессанса в России».

Когда читаешь его строки, веришь ему на слово, ибо из глубины своего жизненного опыта он писал:

Любовь — твоя да будет знанье.
Проникнись ей — и песнь твоя
В себя включит и все страданье,
И все блаженство бытия.