Мрачное звучание Рождества, имевшее место в Средневековье, отражало мироощущение человека того времени. Готика в литературе означала интерес к готике Средних веков, писатели «обращались к фантастике, сверхъестественному, гиперболе в изображении чувств и в описаниях, к мистификации обыденного» [Скороденко 2003]. Появившийся в западной Европе   жанр   рождественских   рассказов  во многом впитал в себя религиозные традиции готической поэтики. Во многом под ее влиянием в России сформировалась художественная форма святочного рассказа, имеющая однако ярко выраженное национальное своеобразие. Ее компоненты, хотя и в сильно трансформированном виде, ясно обозначаются в рассказе И.А. Бунина «Дубки» (1943).

 

В этом произведении писатель несколько приглушает собственно «святочность»  рождественского   рассказа , но при этом оставляет предполагающее  жанром  время действия. В «Дубках» писатель шире развивает готическое направление рассказа. События разворачиваются в прошлом. Рассказчик, от лица которого ведется повествование, ясно обозначает его хронологические рамки: «…Дело, как видите, давнее, еще дней блаженной памяти Николая Павловича…» (напомним, период царствования Николая I – 1825-1855) [Бунин 1992: 398]. Из уст постаревшего героя мы узнаём о трагической любви его молодости. Он, будучи в те времена корнетом, приезжает на побывку к матери в свою рязанскую вотчину. С этого события начинается развитие сюжета, представляющего собой историю любви молодого корнета и жены деревенского старосты Лавра – Анфисы.

 

Рассказчик описывает святки и послесвяточное время. При этом большое внимание Бунин уделяет описанию мрачных окрестностей, «дикого» пейзажа. Автор изображает русскую глухую деревню зимой весьма зловеще: «Дика и поныне русская деревня, зимой пуще всего, а что ж было в мои времена!» [Бунин 1992: 399]. Далее, по нарастающей разворачивается описание «дикости» усадьбы, куда к своей возлюбленной часто ездил герой: «…С этой пустовавшей усадьбой на его окраине, называвшейся «Дубки», ибо при въезде в нее росло несколько дубов, … древних, могучих. Под теми дубами стояла старая грубая изба, за избой разрушенные временем службы, еще дальше пустыри вырубленного сада, занесенного снегами, и развалина барского дома с темными провалами окон без рам» [Бунин 1992: 399]. Заброшенный дом, пустыри вырубленного сада, старая изба, древние дубы, окраина усадьбы – всё это говорит об упадке, мрачности. Смерть идёт от дома, распространяясь на сад, службы, и уже готова захватить старосту и его жену. Не остаётся сомнений, что кульминация рассказа должна произойти именно здесь – в тёмном, страшном месте.

 

Странные люди обитают в этом грубом жилище: «Лавр, рослый мужик с кирпичным лицом в темно-красной бороде, из которого легко мог бы выйти атаман шайки муромских разбойников» и «его молчаливая жена Анфиса, схожая скорее с испанкой, чем с простою русскою дворовой, бывшая чуть не вдвое моложе Лавра…» [Бунин 1992: 399]. Автор изображает необычную внешность супругов, она наводит читателя на мысль не только о странности этих людей, но и том, что за ней скрывается некая тайна, «печать рока и демонизма».

 

Отличительной особенностью облика и поведения Лавра является его удивительное сходство с героем сказки о Синей Бороде. Интерес к этому персонажу в литературе не перестаёт быть актуальным уже несколько столетий, начиная с «Синей Бороды», Ш. Перро, «Призрака Синей Бороды» У. Теккерея, «Синей Бороды» Л. Тика и, заканчивая XX веком,- «Синей Бородой» М. Фриша, «Герцогом Синяя Борода» В. и А. Варгиных, «Синей Бородой» К. Булычёва.

 

Бунин русифицировал сказочного барона из сказки Ш. Перро, прототипом произведения послужило сплетение интереснейшего образа из французской народной легенды о Синей Бороде и истории реально существовавшей личности – Жиля де Лаваля, барона Рейского или попросту Жиля де Рэ. Впервые в литературной обработке французского писателя Ш. Перро этот персонаж появился в сказке о Синей Бороде, входящей в сборник «Сказки матушки Гусыни» (1697). Жанр «готической новеллы» разовьётся в Европе почти через сто лет после опубликования «Сказок матушки Гусыни». История подлинного прототипа Синей Бороды обладает всеми признаками готического романа, называемого также «романом ужасов».

 

Писатель придал барону национальные черты. У Лавра - борода тёмно-красная, человек он суровый. Показательно поведение Анфисы: она боится мужа, говорит о нём: «…Зорок, как орел, заметит что – убьет, рука не дрогнет!» [Бунин 1992: 401]. Неожиданный уход мужа из избы даёт возможность героине открыться молодому человеку, а его отъезд – удобный случай для прощальной встречи. Заметим, что барон Синяя Борода уезжает из замка не менее внезапно и так же возвращается, как и деревенский староста. В обоих случаях женщинам не удаётся скрыть следы «преступления».

 

В рассказе мы можем наблюдать различные детали готической декорации. Чётко прослеживается мотив пространственной замкнутости, но по сравнению с английской готикой, мы не найдём в рассказе закоулков и подземелий. Подобный русский готический аналог обусловлен не столько «стенами», сколько обстоятельствами, стесняющими героя. Молодой человек, приезжая в деревню, изображает её дикость. Из окрестного колорита существует только усадьба деда, а в ней – старая грубая изба. Готический мотив реализуется в тексте не только в отсутствии описания домов соседей, но и во влияющей на человека погоде: «На дворе зги не видно в белой метельной тьме…» [Бунин 1992: 400].

 

Интересна и звуковая организация текста рассказа. Вначале герой «бренчал на фортепьяно, подпевая с томлением: «Когда, душа, просилась ты погибнуть иль любить» [Бунин 1992: 399]. Этот романс написан на слова А. Дельвига, стихотворение «Элегия» которого отличается мрачноватой направленностью. Напомним, что жанр элегии отличает грустное содержание, «интимность, мотивы разочарования, несчастливой любви, одиночества, бренности земного бытия» [Энциклопедия КиМ 2003]. В разворачивающемся далее сюжете находим ночные звуки с угрюмой окрашенностью. Подъезжая ночью к избе, герой слышит гудящие дубы. Одним из самых интересных звуковых эпизодов является возвращение Лавра: «Чувствую ее тело на своих ногах <…> вдруг она вся чутко и дико выпрямляется, вскакивает, глядя на меня глазами Пифии: – Слышишь? – Слушаю – и ничего не слышу, кроме шума снега за стеной: что, мол, такое? - Подъехал кто-то! Лошадь заржала! Он!» [Бунин 1992: 401].

 

Рассказчик ничего не слышит, лишь Анфиса угадывает каким-то внутренним чутьём приезд мужа. Не исключено, что она предугадывает и свою гибель. Исследователь В.Э. Вацуро отмечает также ещё одну особенность художественной готики: «С готической традицией оказалось связанным и «рембрандтовское освещение», основанное на эффектах светотени. [Вацуро 2002]. Оно присутствует и в рассказе И.А. Бунина в описании Анфисы: «…Сидит в блеске и красном дыму лучины <…> ждет меня. Все маячит, дрожит в этом блеске, в дыму, но глаза и сквозь них видны - столь они широки и пристальны!» [Бунин 1992: 400].

 

Для создания внутренней атмосферы в «Дубках» Бунин использует множество готических элементов, по-своему изменяя их, тем самым, обогащая традицию готического произведения в поэтике рассказа.

 

О. Г. Бетина