Диалог лирического героя раннего В. Маяковского с небом

 

Современный этап развития литературной науки позволяет отказаться от идеологической "зашоренности" в восприятии творческого наследия поэта-бунтаря В. Маяковского и определить одним из основных мотивов его поэзии 1910-х годов мотив религиозный. Впечатляющая программа мирового переустройства (в плане политики, права) неизменно приводит лирического героя поэта к соперничеству с Творцом всего сущего.

Бог "мучит его", подобно героям Достоевского, своей извечной, неразрешимой Тайной, и он корчится в "муках горения", юродствует, "бросает вызов" небу:

 

"Крыластые прохвосты! 

Жмитесь в раю!"

 

Эпатирующе дерзкий, типичный голос эпохи, он не принимает установленного Богом мирового порядка ("Взорвите все, что чтили и чтут!.."), противопоставляет "старому небу" великую мощь человека-преобразователя: "Давайте - знаете - / устроим карусель / на дереве изучения добра и зла!".

Но великий бунт этот нет-нет, да и подергивается судорогой и вечно преодолеваемой болью; герой ощущает себя морально "распятым на кресте". Однако - колесо запущено, и для самовзбадривания - паясничанье и кощунство: "Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!.." "Мечась и стеня, / сегодняшнего дня / крикогубый Заратустра", поэт убивает Бога.

Подобно Иуде в интерпретации Л. Андреева, во имя исполнения воли Божией о возрождении человечества пославшему Бога на смерть, он тщетно стремится заполнить образовавшуюся пустоту души. Убийца Бога пытается сам занять место Божие ("Природа духа, как и природа физиков, не терпит пустоты", - замечает Н. Устрялов [6] ): "Жилы и мускулы - молитв верней!". За ним - "уличные тыщи", разгоряченные возможностью вседозволенности, жгущей человека еще со времен Адама и Евы: "Будете, как боги..." [3] .

Иерархия ценностей перевернута с ног на голову. Плоть, победившая Бога, расцветает, а небо сводится на землю: "О настоящих земных небесах ору...". Однако результат - погрязшая во грехе, без точки опоры земля - не соответствует замыслу нового человека: создать рай на земле. В мире - темнота: "Город дорогу мраком запер...", и человек по-прежнему сир. Мало того, сам герой превращается в существо темное и зловещее: "У меня из-под пиджака / развеерился хвостище".

И снова мучается опустошенный человек, ищет заново точку опоры. Поэзия Маяковского насыщается библейскими образами. Его город (а поэт остается верен футуристскому урбанизму) густо населяется духовными потомками евангельских изгоев и мучеников (в углу трактира - "глаза круглы, / глазами в сердце въелась богоматерь"), ибо "Мытари и блудницы вперед нас идут в Царство Божие", - говорил Иисус. И это - не отказ от программы социального переустройства.

Данное стремление теперь предполагает не только разрушение старого, но и построение нового, поиск новой веры. Вселенский размах такой программы приводит Маяковского опять же к ассоциациям с первохристианским движением. По мнению Ю. Терапиано, "философия и религия... всегда были самопосвящением в таинства духа живого и бесконечного" [5]. Эти области - родина обретших себя душ.

Настоящий поэт должен пройти через это самопосвящение, делая выбор и произнося решение; должен был пройти через это и Маяковский.