Сидит молодой дипломат, Георгий Васильевич Брандт, на палубе парохода. Завтра он будет в Иерусалиме на новой должности: представителем Российского Императорского правительства при блаженнейшем патриархе Иерусалимском. Должностью это даже стыдно назвать... Нужно лишь приходить в патриаршую церковь до начала службы, терпеливо выстаивать до конца, подходить ко святому кресту и, получив приглашение патриарха, отправляться в его покои - пить с ним кофе.

 

Позже, когда патриарх отправляется отдыхать, русский дипломат получает разрешение пользоваться огромнейшей патриаршей библиотекой, чуть не в тридцать тысяч томов на всех языках востока и запада. В этом одно только утешение для молодого дипломата, неожиданно волею судеб превратившегося почти в монаха, да еще при строжайшем, известном всему востоку своей строгостью патриархе Иерусалимском.

 

<...>

За великий пост бедный юноша потерял, кажется, половину своего веса. Но вот он уже кончается, завтра страстная суббота.

 

Сегодня торжественное служение у гроба Господня. Говорят, что это явление потрясающее. Многие верующие приходят в храм гроба Господня с четверга и остаются до Воскресения, ночуя в храме или во дворе храма.

 

Среди молящихся, кажется, все народы востока: греки, сирийцы, православные арабы, армяне, копты. Выделяется присутствие иноверных, особенно заметны своими коричневыми грубыми рясами католики-францисканцы.

 

Наступает полдень. И вот, предшествуемый тринадцатью хоругвями, появляется торжественный крестный ход. Патриарха сопровождают митрополиты: армянский, сирийский, коптский. За ними сонм духовенства. Сильные отряды турецкой полиции едва сдерживают приходящую в экстаз разноречивую толпу. Все духовенство и весь народ - с огромными, но не зажженными свечами. В самом храме гроба Господня - ни одной зажженной лампадки, ни одной горящей свечки. Свет только от солнца через окна в куполе.

 

Патриарх грозно сосредоточенный подходит к самому гробу Господню. Митрополиты, епископы, священники - все замирают.

 

В маленькое преддверие у самой пещеры гроба Господня входит только Патриарх и четыре высокого ранга турецких полицейских, назначаемых для этого случая самим султаном. Патриарх снимает все облачение и абсолютно всю одежду и белье. Турецкие вельможи подают патриарху длинный белый халат, где нет ни одной складки, ни одного кармана.

 

Потом патриарху передают тридцать три свечи. Каждую из них внимательно осматривают по очереди все четыре мусульманских вельможи. Затем с глубоким поклоном, прикоснувшись рукой сердца, губ и лба, а потом земли, турки оставляют патриарха совершенно одного, в пустой каменной пещере гроба Господня. Патриарх воздевает свечи горе и тихо молится.

 

Турецкие сановники становятся у всех четырех отверстий гроба и наблюдают. Стоящее у святого гроба духовенство приступает к особой, посвященной данному дню молитве. Все присутствующие просто дрожат, многие стучат зубами от сильнейшего волнения.

 

И вот, вдруг, турецкие контролеры почти сталкиваются головами перед отверстием в пещеру: какое-то странное голубое сияние, вроде голубого тумана, появляется в отверстии. И вдруг над высоко поднятыми руками патриарха с 33-мя свечами появляются таинственные, ни с чем не сравнимые голубые огоньки. Все высоко поднятые свечи охватываются этим странным голубым пламенем.

 

В дверях появляется в своем белом халате патриарх. Он сперва осеняет весь храм пучком горящих голубым светом свечей, потом протягивает их стоящему впереди духовенству и местным нотаблям - православным и туркам.

 

Появление патриарха в погруженном в полумрак храме встречается общими криками радости и по восточному обычаю - рукоплесканиями. Загудели колокола всех православных храмов Иерусалима.

 

Паломники и присутствовавшие всех вероисповеданий бросаются к протянутым патриархом свечам, зажигают свои и спешат освятить себя этим голубым таинственным пламенем. Слепые подносят святой огонь к глазам, глухие наклоняют уши к огню, больные горлом водят горящей свечей у себя во рту: голубое пламя никого не жжет.

 

Позади духовенства стоит особая группа молодых людей в белых без единого пятна халатах. Как только патриарх выносит из пещеры святой огонь, эти юноши быстро зажигают от него свои свечи и, не церемонясь, ловко вскакивают на головы молящихся и прямо по головам и по плечам бегут к выходу из храма.

 

У входа в храм их ожидают их друзья с застоявшимися конями. Свеча быстро вставляется в большой глиняный кувшин в виде снаряда и всадники полным карьером мчатся по запруженным улицам во все горло крича:

 

- Сторонитесь! Сторонитесь! Святой огонь, святой огонь, сторонитесь!

 

Многоязычная уличная толпа, все как один расступаются и большинство падает на колени. Ведь все: и православные и турки и евреи и персы чтут святой огонь и знают, что пока он еще из голубого не превратился в обыкновенный, желтый, он исцеляет от всех болезней, и особенно, как уверяют турки, возвращает зрение слепым.

 

 Турки, евреи, персы, кому не удалось пробраться в храм, бросаются к молящимся, выходящим из храма, просят позволения обнести святой огонь вокруг своей головы, наклоняют голову, подставляют свои глаза под таинственное необжигающее голубое пламя.

 

И пламя их не жжет. Прокаженные обводят свои гниющие раны огнем. Хромые просят пройти святым огнем их омертвевшие ноги, люди плачут от волнения. Там истерично рыдают женщины. Тут турок в зеленой чалме - почетное отличие мусульманина, побывавшего в Мекке, бережно несет по улицам православный святой огонь: все турки верят, что этот огонь очищает дома.

 

Тут старушка еврейка, сделав бумажный колпачок, старается донести святой огонь к себе.

 

Молодой русский дипломат потрясен. Забыты долгие часы бесконечного стояния за патриаршими службами. И сами собой взволнованные губы Георгия Васильевича шепчут благодарственные молитвы - за великую честь и радость присутствовать при сегодняшнем чуде. Ради этого совсем не жалко простоять 11 месяцев на длиннейших службах патриарха.

 

Тиха палестинская весенняя ночь. В небе ни облачка. Кругом все спит после трудового дня. Вся долина и зеленеющие поля отдыхают в ночном покое. Но что это? Что за гул? Как будто топот мчащихся коней. Гул все нарастает. И уже ясно слышен цокот быстрых арабских лошадей. Слышны гортанные арабские голоса. Топот все ближе.

 

И вот из-за холма, почти на горизонте появляются два скачущих во весь карьер всадника. Быстрые кони, все взмыленные, несутся почти не касаясь копытами земли. Первый всадник помоложе, на великолепном черном скакуне проносится и кричит:

 

- Сторонитесь, с дороги... Святой огонь! Сторонитесь...

 

Мой спутник, правоверный мусульманин, медленно склоняется в земном поклоне.

 

Мимо нас проносится и второй всадник. Блестящая, окованная серебром сбруя показывает, что этот всадник не из простых. Умелой привычной рукой он управляет своим вспотевшим скакуном, а правой рукой прижимает к груди высокий кувшин, из горлышки которого виден свет. Свет этот озаряет благородные черты всадника.

 

Сосредоточенно серьезно правоверный последователь Магомета везет святой православный огонь своему больному сыну, уверенный, что дома произойдет чудо исцеления.

 

Он пролетает мимо нас даже и не заметив нас. Только долго еще звенит в ночной тишине весенней ночи серебряная сбруя его богато украшенного коня. Топот этих всадников почти затих. А еще слышу звон серебряной сбруи. Звон не затихает, он идет откуда-то издалека, издалека. И мне чудится в нем звон торжества православия. Турки, арабы, евреи разносят православный святой огонь по всей земле их.

 

Это ли не Торжество Православия?!