Как публицист и критик сотрудничал преимущественно в умеренно либеральном «Вестнике Европы», однако из-за антиправительственных выступлений и сатирических стихов, ходивших в списках, слыл вольнодумцем. В последние годы своей недолгой жизни проникся глубоким пессимизмом; отрицая самодержавие, капитализм, как и революционную борьбу с ними, пророчествовал о конце истории, пришествии Антихриста.

 

В молодости Соловьёв был близок Достоевскому, ездил с ним в Оптину пустынь к старцу Амвросию. Парадоксальная личность Соловьёва с её противоречиями веры и неверия, аскетизма и жизнелюбия, интереса к социализму и неприятия насильственных путей к нему дала автору «Братьев Карамазовых» прототипический материал для Алёши и Ивана. Подобно Достоевскому, Соловьёв верил в спасительную миссию Красоты; она вместе с Истиной и Добром - залог грядущего «положительного всеединства» - того идеального христиански-нравственного состояния человечества, когда разъединённость исчезнет на всех уровнях сознания и бытия. «Посредник» в достижении «всеединства» - искусство; благодаря «подвигу» художника-пророка оно должно стать «реальной силой, просветляющей и перерождающей весь человеческий мир». Соответственно Соловьёв явился противником декадентов, ставших в 1890-е годы мишенью его язвительных статей и остроумных пародий.

 

Облик «всеединства» виделся Соловьёву как «живое духовное существо», воплощение вечно-женственного начала («Знайте же, Вечная Женственность ныне/В теле нетленном на землю идёт»); его другие лики - Душа мира, София, Дева Радужных Ворот. Символикой подобного рода насыщена поэзия Соловьёва, неотделимая от его философской мысли. О мистических видениях-встречах с «Подругой вечной» рассказано в поэме «Три свидания» (1898). В мировидении Соловьёва, последователя Платона, полярные начала «небесного» и «земного» стремятся к гармонии, но в соловьёвской лирике житейская реальность воспринимается чаще как зло и страдание, в ней «Только отклик искажённый / Торжествующих созвучий». Во многих стихотворениях Соловьёва утончённая духовность причудливо сочетается со склонностью к грубоватому юмору и каламбуру в духе поэтов «Искры», к гротеску, иронии и автоиронии; «рыцарь-монах» (Блок о Соловьеве) отдал немалую дань шуточным жанрам.